Ранее детство
Я родился 2 июня 1953 года. Наша семья жила тогда в съемной квартире на Московском пр. Вскоре, зимой 1953/54, отцу выделили от Политехнического института комнату площадью 14 квадратных метров в общежитии аспирантов и ассистентов на Студенческой ул., 21. Район назывался Толкачевка, он состоял из нескольких двухэтажных кирпичных домиков, в которых размещались общежития разных институтов. Тогда это был пригород Харькова. Дом № 21 располагался в глубине квартала. (Теперь на эту территорию не попасть, там какой-то секретный институт.)
Сам я помню себя лет с трех-четырех, но воспоминания эти очень обрывочны. Помню, как спал на сундуке в квартире дедушки и бабушки на селекционной станции. Дом был двухэтажный, вокруг поля, склады зерна и прочие постройки. Очевидно, я жил то у родителей, то у бабушки с дедушкой, а где-то через год уже постоянно жил в общежитии, с родителями. Какое-то время я ходил в детский сад на ул. Пушкинской, это был старинный особняк, а напротив – кладбище. Сейчас на месте кладбища разбит парк, хотя остались отдельные могилы с красивыми памятниками.
Помню еще два эпизода из своего раннего детства. Один произошел, когда я болел отитом. У меня тогда сильно болело ухо – наверное поэтому запомнилось и все связанное с этой болью. Как-то я, подражая родителям (они много читали) и, очевидно, чтобы показать себя очень умным и взрослым, взял книгу в перевернутом виде и тоже стал ее «читать». Мама с папой удивились, начали перешептываться – мол, может быть, ребенок как-то незаметно сам выучился читать?
Другой эпизод тоже связан с физической болью, детской травмой. Мне было тогда лет пять. Я гулял на улице, упал и разбил коленку. Возле нашего общежития на Студенческой улице асфальтового покрытия на дорожках не было, их посыпали отходами из кочегарки, кусками угля с острыми краями. Упасть на такой дорожке – это не просто разбить коленку, а очень сильно, что называется, до кости, рассечь кожу и мышцы. Я испугался, прибежал домой, и мы с мамой поехали в травмпункт. Там наложили несколько швов. Мы вышли из травмпункта, и по дороге к трамвайной остановке (у Театральной площади) маме вдруг стало плохо. Она говорит: «Давай зайдем в подъезд, мне нужно присесть». На улице никаких скамеек не было. Зашли в подъезд, мама присела на подоконник и вдруг упала – у нее закружилась голова. При падении ударилась головой о ступеньки лестницы и потеряла сознание. Я перепугался страшно, но долго не раздумывал: бросился на улицу и закричал: «Маме плохо, она умирает, помогите!» Люди на улице откликнулись, кто-то побежал со мной в подъезд… Но серьезной помощи не потребовалось: мама довольно быстро очнулась, и мы поехали домой.
Еще помню, как в шестилетнем возрасте мне удаляли миндалины. Операцию делали под местной анестезией, так что я, можно сказать, все осознавал. Миндалины выдирали какими-то щипцами, кровь шла довольно сильно. Я немножко даже захлебывался, было очень страшно, я кричал, что умираю. Перед операцией меня не кормили, и сутки после операции тоже, поэтому мне дико хотелось есть. Сразу после операции, правда, дали мороженого, но этого я не помню, это мама рассказывала. Операцию делал профессор Ратнер, известный в Харькове педиатр.
Летом следующего года, перед школой, мы с мамой поехали отдыхать в деревню под Путивлем. Там жили родные Татьяны Несмиян, жены моего дяди, маминого брата Сергея. Помню старый дом, широкую реку с высокими обрывами, яблоневый сад, а вокруг бродят свиньи, куры и прочая живность…
Школа: 1–4 классы. Родители разошлись
1 сентября 1960 я пошел в первый класс, в школу № 4. Школа была новая, открылась всего за год до этого. Находилась она недалеко от дома, метрах в 500—600.
До школы ни читать, ни писать я не умел, и тогда это было обычное дело. С детьми не занимались так, как сейчас, не было такого понятия – подготовка к школе. Поэтому получался довольно резкий переход: беззаботное детство – и вдруг какие-то обязанности, уроки, домашние задания… Оценки тогда ставили сразу, с первых дней учебы, – никаких «звездочек» и «зайчиков», как теперь, не было.
Учился я между тем хорошо, и это только благодаря маме – она буквально на голове у меня сидела с уроками, была очень требовательна, могла, например, в сердцах вырвать испорченные листки из тетрадки... Хотя пятерки я получал редко, в основном четверки.
В школе № 4 я проучился только первые две четверти, а потом стал жить у бабушки с дедушкой в квартире на улице Культуры, д. 3, куда они переехали к тому времени с селекционной станции, и перешел в 116-ю школу. Квартира состояла из трех комнат, я жил в одной комнате с бабушкой и дедушкой. Скоро наша семья получила вторую комнату в этой квартире, и туда переехали мои родители.
О том, что они уже развелись, я ничего не знал, хотя, конечно, видел, что отношения между ними, мягко выражаясь, не идеальные. Но у меня об этом периоде остались «нормальные» детские воспоминания.
Во дворе нашего дома мы с ребятами сажали деревья по школьной программе, и я посадил саженец клена. Неподалеку от школы был пустырь с громадным оврагом, куда стекала дождевая вода. Получилось озерцо, а вокруг него была пересохшая болотистая местность, заросшая высохшим тростником, исчерченная узкими тропинками. На этом пустыре мы проводили много времени после уроков, он очень располагал к игре «в индейцев». Тогда все дети с увлечением читали книги Фенимора Купера про индейцев – «Последний из могикан», «Зверобой» и др. Домой после школы никто не торопился. В тот период у меня уже появилось много друзей, и это была нормальная детская жизнь – летом велосипед, зимой коньки и лыжи, всякие игры, в которые тогда играли дети, – казаки-разбойники, ножички и др. На велосипедах мы гоняли вокруг Дворца пионеров, который находился рядом с нашим домом. В целом жизнь была довольно размеренная, упорядоченная, в основном благодаря бабушке и дедушке. Питались мы вполне удовлетворительно, хотя и без особых излишеств. Хорошо помню кукурузный хлеб, «хрущевский».
Отец зарабатывал, по тем временам, прилично. Он был кандидатом наук, преподавал в Политехническом институте, занимался наукой, которая поглощала почти все его время. Тем не менее в эти годы он стал уделять мне все больше внимания, и это он поставил меня на лыжи и коньки, посадил на велосипед.
Отношения между родителями все ухудшались, и наконец мама переехала жить к своей маме, моей бабушке Муре, а я остался жить с отцом и его родителями.
Весной 1962 мы с родителями переехали в комнату на ул. Сумской, 67. Прежде там жили наши родственники, моя двоюродная бабушка Анастасия Захарьевна с мужем, Петром Андреевичем Зуйковым. 2 марта 1962 Петр Андреевич умер, а поскольку бабушка Настя нуждалась в постоянном уходе, ее взяла к себе жить сестра, моя бабушка Шура (Александра Захарьевна), на ул. Культуры. Произошло что-то вроде родственного обмена, в результате мы с родителями оказались на Сумской.
 |
| Сумская улица, д. 67 |
Большую комнату перегородили мебелью на две части, в меньшей поселилась мама, а в большей – мы с отцом. Но мама не постоянно была с нами, она жила в разных местах – то у своей мамы, то еще где-то. Я гораздо больше общался с отцом, и благодаря ему в это время, можно сказать, спорт вошел в мою жизнь. Неподалеку от нашего дома находились стадион «Пионер» и парк им. Горького, переходящий в лесопарк, так что коньки и лыжи зимой, настольный теннис, велосипед и футбол летом – всего этого было вдоволь. Отец пытался увлечь меня и «большим» теннисом. Сам он в теннис играл регулярно, в парке Горького, где Политехнический институт арендовал корты. Иногда брал с собой меня – чтобы я хотя бы посмотрел. Потом определил к тренеру, но я посетил, наверное, занятий пять. Научился бить «о стенку», а дальше дело не пошло, мне быстро все надоело, и занятия я забросил.
В одной с нами квартире жил мой сверстник Игорь Слуцкий, мы подружились и стали вместе заниматься фехтованием на рапирах в парке Горького на стадионе «Динамо». Парк находился недалеко от нашего дома, в двух трамвайных остановках. Тренер по фехтованию считала, что мы делаем неплохие успехи. Я участвовал в соревнованиях на первенство города, правда не побеждал.
Залы для фехтования располагались вокруг бассейна. Бассейн был довольно глубокий и состоял из двух чаш: одна для плавания, другая для водного поло. После занятия по фехтованию тренер часто водила нас в бассейн. Все мы умели плавать. Я научился плавать в Феодосии, куда мы с мамой ездили почти каждое лето начиная с моего трехлетнего возраста.
Помню один жутковатый случай в этом бассейне. Мы плавали по дорожкам, и одновременно с нами занимались ребята из группы по плаванию. Тренер ходил по бортику. Я плыл по крайней дорожке и вдруг увидел на дне какой-то силуэт, как бы пятно с колеблющимися контурами. Проплыл туда, потом обратно и сказал тренеру, мол, там что-то непонятное лежит. Оказалось, что это мальчик из группы по плаванию… Тренер нырнул, мальчика вытащили из воды и быстро унесли. Чем все это закончилось, я не знаю по сей день.
На Сумской мы прожили меньше двух лет, да и то я чаще жил у дедушки с бабушкой на ул. Культуры. Зимой 1963/64 года, когда я учился в 4-м классе, эту комнату разменяли на две в разных местах: одну побольше, площадью 18 кв. м (ул. Дарвина, 19, кв. 41), другую – совсем маленькую, 9 кв. м (ул. Чернышевского, 65, кв. 1). Размен проводился по суду, но подробностей я, в силу возраста, знать не мог, об этом лучше прочесть в рассказе мамы. Здесь могу только добавить, что заодно между родителями решался и вопрос, с кем из них буду жить я. Причем сам я захотел жить с отцом. И в конце зимы мы с отцом переехали на улицу Дарвина. Меня перевели в школу № 1. С мамой мы виделись нечасто, но однажды произошла такая история.
Мама зашла к нам, чтобы пойти со мной погулять. Мы вышли на улицу, мама посадила меня в такси, и мы поехали куда-то на другой конец города к одной ее знакомой, где в то время жила бабушка Мура. И я остался там жить с бабушкой Мурой. То есть фактически мама меня похитила и спрятала. Почти всю третью четверть я в школу не ходил. Понятно, что я был только рад этому. Очень много читал – перечитал, наверное, всю детскую приключенческую литературу того времени: Майн Рида, Фенимора Купера и пр. А весной, к началу четвертой четверти, меня перевезли в Феодосию, где жили родственники с маминой стороны. Я уже говорил, что в Феодосию мы с мамой ездили практически каждое лето и жили всегда у тети Кети, сестры бабушки Муры. Но к тому времени, о котором идет речь, тетя Кетя уже умерла (в 1962 году), а ее муж Володя умер в тот самый год, когда мы были в Феодосии. Я немножко помню, как это случилось. Я и бабушка Мура спали в одной комнате, а дядя Володя – в другой, в проходной, на раскладной кровати. Однажды ночью я в полусне слышал, что происходит какая-то суета, бабушка то и дело выходит в соседнюю комнату, возвращается, снова выходит… Я то просыпался, то снова засыпал, а утром, когда выходил в школу, увидел, что дядя Володя накрыт простыней полностью, с головой. Оказывается, он умер – у него была бронхиальная астма. Ему было всего 54 года. Но от всего, что сопровождает смерть (похороны, поминки), я был огражден, поэтому, видимо, и не осталось в памяти сильного потрясения от произошедшего.
Вскоре после этого мы с бабушкой Мурой переехали к какой-то ее подруге, тете Нюре. У нее был собственный дом на улице Нагорной, довольно далеко от школы № 8, в которой я заканчивал 4-й класс. Мама ненадолго уезжала в Харьков, но потом вернулась. И вот как-то возвращаюсь с прогулки, со стороны школы, и вдруг рядом останавливается машина и из нее выходит отец! (Не помню, было это такси или просто чья-то машина, своей машины у отца тогда не было.) Оказывается, он искал меня, сначала в Харькове, а потом узнал или догадался, что мы в Феодосии. В доме тети Кети он нас не нашел, где искать – не знал, просто разъезжал по улицам, очевидно в надежде на удачу и вот таким чудесным образом встретил меня. Конечно, он очень волновался за меня, как и его родители, мои бабушка с дедушкой. Позднее они пеняли мне за то, что я никак не сообщил им, что хотя бы жив и здоров. А мне это и в голову не приходило, я не осознавал, что мама «похитила» меня, что вся эта инициатива исходила только от нее и отец ничего не знал.
У меня сложилось впечатление, что и в Феодосии родители как-то мирно договорились насчет меня, хотя, по словам мамы, выбор сделал я сам: решил остаться с ней. Отец уехал. (Рассказ Татьяны Владимировны о тех же самых событиях читайте здесь.)
5—8 классы. «Трудный подросток»
Лето мы с мамой провели в Феодосии, к осени вернулись в Харьков. Теперь мы с мамой стали жить в комнате на ул. Дарвина. Отец к этому времени уже женился на Е.Н. Кабаченко. Я пошел в 5-й класс в свою прежнюю школу № 1. Еще год или полтора занимался фехтованием, но ездить с Дарвина было далеко, остановок шесть-семь на трамвае, и с фехтованием было покончено. Результат этих занятий – 2-й юношеский разряд, для того возраста неплохое достижение. По словам мамы, тренер по фехтованию очень сожалела, что я бросил занятия, она считала меня способным.
После 5-го класса на летние каникулы я поехал с отцом в спортивно-оздоровительный лагерь ХПИ в Фигуровке, под Чугуевым, на реке Северский Донец. До этого после какого-то младшего класса я уже бывал в пионерском лагере (в лесопарке Сокольники—Померки), но воспоминаний об этом почти не осталось. А в Фигуровке было интересно, я потом ездил туда почти каждое лето. Этот лагерь в июне функционировал как обычный пионерский, а в июле и августе – как спортивный студенческий. Мы с отцом обычно ездили на студенческую смену. Жили иногда в домике, а иногда в палатке. А добирались туда на отцовском мотоцикле, и отец немного учил меня водить – не по шоссе, конечно, а по лесным дорожкам.
В лагере была обширная спортивная программа, проводились соревнования между отрядами, взрослые тоже участвовали в них. Я играл в настольный теннис и участвовал в состязаниях по бегу, а отец – в гребле на лодках. Надо было пройти на лодке определенное расстояние по реке, а мы, мальчишки, бежали по берегу, «болели». Однажды отец со старта вышел, а на финиш не пришел. Мы не могли понять в чем дело, куда он подевался, из-за камышей просматривалась не вся речка. Оказалось, его занесло в сторону, в камыши, потому что у него, как у теннисиста, правая рука была гораздо сильнее левой и соответственно он и греб ею сильнее, а за курсом не проследил. Из этих камышей он долго выбирался, так что к финишу запоздал…
В Фигуровке же я познакомился с Аликом Рожанским. Его отец тоже преподавал в Политехническом институте. Алик был на год старше меня. Наша дружба продолжилась и после лагеря (она длится и по сей день), чему наши родители, во всяком случае мамы, честно говоря, не радовались. Частенько мы с ним, предварительно сговорившись, прогуливали школу. Алик учился в школе № 4 (где я учился первые полгода в 1-м классе и куда пошел в 9-й класс), а жил на улице Фрунзе, не очень далеко от Дарвина. Третьим другом в нашей компании был Саша Слепченко, он жил в одном дворе с Аликом. Саша учился в физико-математической школе № 27, отец его тоже преподавал в Политехе.
В 13—14 лет я уже курил, причем не прячась. Помню, как готовился к экзаменам после 8-го класса у бабушки с дедушкой и курил у них на балконе, и никто ко мне по этому поводу не приставал.
Брат Алика, Лазарь, на шесть лет его старше, хорошо играл в преферанс, играл профессионально, выигрывал приличные деньги. Он и нас научил этой игре, так что в восьмом классе мы уже вовсю играли в карты, не только в преферанс, но и в другие интеллектуальные игры (например, в деберц), тоже на деньги, но, конечно, небольшие.
В течение учебного года с отцом я виделся примерно раз в две-три недели. Чаще всего я приходил к ним домой. С Еленой Николаевной, женой отца, мы в общем подружились. 7 ноября и 1 мая отец брал меня с собой на демонстрации. Ходить на демонстрации для преподавателей[1] было «обязаловкой», а детям было интересно. После демонстраций мы обычно заходили на ул. Культуры, навещали бабушку с дедушкой – потоки людей распределялись таким образом, что это было фактически по пути. Но вообще в те годы я больше общался с бабушкой Мурой, маминой мамой.
Классе в седьмом я уже совсем отбился от рук, мама перестала со мной справляться и договорилась с отцом, чтобы я пожил у него. (Рассказ Татьяны Владимировны об этом см. здесь.) Но это длилось не долго, месяца два, и вот в связи с чем.
В доме отца заняться мне было особо нечем, знакомых ребят мало, и в основном я гулял во дворе. И однажды «развлекся»: смастерил ракету. Это очень просто: заворачиваешь пленку в фольгу, поджигаешь, она интенсивно горит и летает. Моя «ракета» залетела через разбитое окошко в наш сарай, он стоял метрах в десяти от дома. Там были перемычки из досок и между ними опилки, в качестве утеплителя, и что-то загорелось, но не сразу. Я погулял часа два, пришел домой, вдруг слышу – соседи кричат, что горит сарай. Приехали пожарные, пожар потушили. Сарай полностью сгорел, а в нем стоял отцовский мотоцикл, и он тоже практически сгорел. Не помню, восстанавливали его потом или нет. За этот случай меня особенно не ругали, но и восторгов, понятно, никто не выражал. Очевидно, после этого мне стало «неуютно» в доме у отца, и я вернулся к маме.
Но я часто жил у отца в период школьных экзаменов. На Украине экзамены в школе начинали сдавать с пятого класса. После пятого, шестого и седьмого класса – два экзамена, после восьмого – четыре, после девятого – тоже четыре, а после десятого – восемь, как во всем Советском Союзе. Отец контролировал мою подготовку к экзаменам. Без этого еще неизвестно, в каком классе остановилось бы мое «среднее образование»…
Из серьезных своих занятий могу назвать волейбол. Алик Рожанский занимался волейболом и меня увлек. Правда, мы занимались в разных местах: я в «Спартаке» на улице Пушкинской, а он в какой-то другой секции. «Спартак» тогда размещался в старинной церкви, там было несколько залов, и верхний зал – как раз волейбольный, на три волейбольные площадки, с трибунами, высокие потолки и т. п. Я был в основном составе детской команды «Спартак», участвовал в соревнованиях на уровне первенства города. Все это продолжалось до 8-го класса, а в 9-й перешел в другую школу и волейбол забросил.
В 9-й класс я попал только благодаря отцу. В те времена такие, как я, «ученики» после 8-го класса могли пойти учиться в лучшем случае в техникум, в худшем – в ПТУ (профессионально-техническое училище) на какую-нибудь рабочую специальность. Я не хотел ни оставаться в средней школе, ни идти в техникум или ПТУ – сам не знал, чего хочу, но выбор надо было делать. Вопрос решил отец. Ему как-то удалось договориться, чтобы меня взяли в 9-й класс в школу № 4 – в ту же, в которой я начинал учиться в 1-м классе.
Летом после 8-го класса мы с мамой поехали отдыхать в Феодосию, и в это же время Алик Рожанский со своими родителями тоже отдыхал в Крыму: сначала в Феодосии, а потом в Планерском (Коктебеле), в доме отдыха Союза писателей. Я приезжал к нему на несколько дней, от чего родители Алика не были в восторге. Они считали, что я на Алика плохо влияю, а мама моя точно так же относилась к Алику и считала, что это он на меня плохо влияет.
Окончание школы. Последнее лето детства
В 9—10 классах продолжалась веселая, беспечная жизнь: друзья, компании, девушки, карты – преферанс и деберц. Играли много, большими компаниями, на деньги. В школу я ходил довольно редко, чаще прогуливал.
Плюс в это время появилось еще одно азартное увлечение – ипподром. Он находился недалеко от нашего дома, довольно солидное сооружение, построенное еще в те времена, когда Харьков был столицей Украины (с 1919 до 1934 года). Большая территория, приличный ресторан, тотализатор конечно. На ипподром ходило очень много народу. Это было такое место, где собирались азартные люди. На верхних этажах там играли в карты, а также в шахматы – тоже на деньги. В первый раз я попал на ипподром с Аликом Рожанским, нас туда привел Лазарь, его старший брат. (Вообще наиболее быстро «уличное образование» шло у тех, у кого были старшие братья.)
Лошадьми как таковыми я никогда не интересовался, мне нравился сам элемент игры, азарт. Играть можно было «одинар» (угадать первую лошадь в заезде) или «дубль» (первые лошади в двух заездах). Делал ставки, иногда выигрывал, иногда проигрывал, не то чтобы очень большие суммы, но все-таки существенные для старшеклассника – рублей 10—15. Ребята постарше имели контакты с наездниками, относились к игре серьезно, анализировали и размечали программку заездов и т. п.
Сейчас ипподром не действует, на его территории находится ООО «Харьковский конный завод».
Из всех родственников мне в школьные годы проще всего было общаться с бабушкой Мурой. Она была очень легким человеком и очень интересным. Веселая, компанейская, доброжелательная. Никогда не читала мне нравоучений. Постоянно была занята – шила на заказ. Умела гадать на картах, хотя при мне никогда этого не делала и ничего по этому поводу не рассказывала. Считалось, что она может дать мудрый совет в нестандартных ситуациях, и часто к ней и за этим приходили – подруги, соседки, знакомые.
Как-то, когда я учился в восьмом или девятом классе, бабушка Мура собиралась уходить к кому-то в гости на Новый год, и я договорился с ней, что мы с Аликом и Сашей Слепченко втроем будем праздновать в ее квартире. Она дала мне ключи, мы закупили все для праздничного стола и отправились туда. В новогоднюю ночь пили вино и играли в карты.
Класса после седьмого мы ездили с бабушкой в дом отдыха на Северский Донец, километрах в двухстах от Харькова. А после девятого класса сразу после экзаменов мы с ней поехали на месяц в пансионат в местечке Урзуф на Азовском море, неподалеку от Мариуполя (тогда он назывался Жданов). Жили в отдельном домике. Помню, первые дней десять я там спал целыми сутками, настолько устал после сдачи экзаменов. Бабушка сама готовила, и однажды мы купили живую курицу, с тем чтобы приготовить из нее обед. Но сначала курицу, понятно, надо было зарезать, и этого бабушка сделать не смогла. Курицу эту мы в результате привезли в Харьков, и она стала жить у бабушки на балконе, на третьем этаже. (Бабушка жила тогда на ул. Крайней). Вот было развлечение для соседей и прохожих… Мы эту курицу несколько месяцев кормили, ухаживали за ней, но потом, уже зимой, нашелся кто-то желающий взять ее себе.
Легкие, приятельские отношения сложились у меня и с моим дядей, Сергеем Лоренсом. Разница в возрасте у нас была всего 13 лет, так что большой дистанции между нами не ощущалось. К тому же он, как и я, был «человек улицы». Когда я учился в старших классах, Сергей работал официантом в ресторане, и мы с Аликом или с другими ребятами приходили иногда к нему в ресторан, посидеть за столиком, поесть, выпить…
Хотел бы упомянуть здесь мою классную руководительницу Веру Пантелеймоновну. Это была очень добродушная и понимающая женщина, учитывала, что в семье неблагополучно, и относилась ко мне очень лояльно. Преподавала она историю и на экзамене поставила мне даже не тройку, а четверку, хотя по билету я вообще ничего не знал. То, что я закончил школу, – в значительной степени ее заслуга, потому что, объективно говоря, меня, конечно, надо было из старших классов выгонять. А тогда бы и вся жизнь по-другому сложилась. Так что я благодарен ей.
После окончания 10-го класса передо мной опять встал выбор: куда идти дальше.
В армию я не хотел (хотя по иронии судьбы оказался в ней на 25 лет), а чего хотел, что мне было действительно надо – об этом по-прежнему не особенно задумывался. На время подготовки к выпускным экзаменам я поселился у отца. Он очень помогал, и все равно выпускные экзамены я сдал не без трудностей, знания у меня были очень шаткие по всем предметам. Достаточно сказать для примера, что во второй четверти в 10-м классе в табеле моем было восемь двоек.
Решение о том, что делать дальше, принял опять же отец, по согласованию с мамой. Он увез меня на турбазу под Харьковом, в Старом Салтове, на берегу реки Донец, и там занимался со мной по четыре часа в день, с девяти утра до часу дня, математикой и физикой. Я быстро все схватывал, так что занятия были плодотворные. Плохо готов я был только к сочинению, потому что в школе ничего «по программе» не читал. Но оценки за сочинение на вступительных экзаменах в технических вузах тогда в зачет не шли. Главное – не получить «двойку».
Отец к тому времени был уже профессором, преподавал в Политехническом институте, был заместителем завкафедрой «Автоматическое управление движением» на факультете «Динамика и прочность машин». Первоначально предполагалось, что я буду поступать к нему на факультет. Относился я к этому философски: без особого рвения, но и без протеста. Тем более, что альтернатив в общем-то не было, а что такое высшая школа – я себе плохо представлял. Но потом произошла одна история.
Числа 10 или 11 июля около 12 часов ночи мы с подружкой поехали покататься на мотоцикле. Отец разрешал мне ездить на своем мотоцикле, но по лесным дорожкам, а мы поехали по шоссе и на повороте слетели с него на приличной скорости. Я довольно здорово ободрался, девушка, к счастью, отделалась легким испугом.
Очевидно, для родителей это стало последней каплей в чаше терпения. Они окончательно поняли, что у меня что-то получается только если я нахожусь под внешним контролем, внутренней же дисциплины у меня никакой нет. А при таком «прилежании» учеба в гражданском институте – дело нереальное. Словом, они решили, что мне больше всего подойдет какое-нибудь высшее военное заведение. У мамы (она тогда работала инженером в Автодорожном институте на кафедре эксплуатации автотранспорта) были хорошие отношения с начальником военной кафедры Александром Васильевичем Пыльцыным. У него обнаружились контакты в Рязанском военном автомобильном училище, и родители отправили туда мои документы.
Мне об этом сообщили дня за два до отъезда, то есть просто поставили перед фактом. С военными я не был связан никак и не очень понимал, что такое военное училище. Поступать я туда не хотел, и уезжать не хотел, да и с девушкой своей расставаться не хотел, но очень уж бурно протестовать тоже не мог: все-таки испытывал чувство вины из-за этой аварии. Мотоцикл в ней весьма пострадал… И уже 15 июля, дня через три после аварии, мы с мамой поехали в Рязань.
В Рязани поселились в гостинице в центре города, хотя все абитуриенты жили в казармах, с родителями мало кто приехал. Мне там сразу все очень не понравилось, это была совсем другая, непривычная среда. Но вступительные экзамены я сдавал добросовестно. Экзамены были несложные, и я набрал 14 из 15 баллов по трем предметам – математика письменная и устная и физика (сочинение в зачет не шло).
Так я поступил в Рязанское военное училище. Причем это без всякой внешней помощи – мама свой «контакт» больше не привлекала. Нужен он был только для того, что у меня приняли документы. В это училище поступали в основном по разнарядке и в основном из Москвы и Московской области, с Украины было всего несколько человек. Училище давало высшее гражданское образование и такое как бы «средне-высшее» – военное, считалось довольно престижным. Конкурс там был около 15 человек на место. Тогда на весь Советский Союз было всего четыре военных автомобильных училища: в Челябинске, Самарканде, Рязани и Уссурийске. Рязанское считалось самое лучшее, к тому же оно расположено в центральной части страны, поэтому многие военные старались устроить туда своих детей.
После экзаменов нас сразу переодели, подстригли и отправили в учебный лагерь под Рязань, населенный пункт Сельцы на берегу Оки, для прохождения «курса молодого бойца»…
[1] Не только для преподавателей – для всех государственных служащих (а других не было) в Советском Союзе.