Владимир Иванович Оскнер

Родился 28 февраля 1883 года в Александровске. В конце XIX века семья переехала в Павлоград.

Инна Владимировна Мельницкая (урожденная Оскнер): «В Павлограде семья жила очень трудно, при всем своем дворянстве. Мальчики (Владимир и Леонид) учились в Павлоградской гимназии и, поскольку были блестяще талантливы, еще будучи гимназистами репетиторствовали. Папа рассказывал, что он ходил в загородные усадьбы репетиторствовать помещичьих детей и что шел он босиком и нес гимназические ботинки на палке, чтобы не стаптывать их. А где-нибудь в канаве перед воротами усадьбы мыл ноги и обувался – не мог же господин учитель явиться к ученику босиком! А палка, по его словам, была многофункциональна: во-первых, на ней он нес связанные шнурками ботинки, а во-вторых, в случае чего ею можно было отбиться от коров или собак».

В 1903 Владимир Иванович Оскнер окончил Павлоградскую гимназию с серебряной медалью. На выпускных экзаменах получил «отлично» почти по всем предметам, и только по русскому и церковно-славянскому языкам – «хорошо». В гимназии обучался 9,5 года. В том же году он поступил в Императорский Новороссийский университет (в Одессе) на историко-филологический факультет, а потом – «сдав экзамены за первую половину и переведясь на второй семестр, по семейным обстоятельствам оставил университет» (из Прошения на имя ректора Санкт-Петербургского Университета по приему в число студентов). И далее: «Прошу зачислить в студенты историко-филологического факультета СПб университета ввиду значительных выгод жительства в СПб, у родного брата и иметь лучшие пособия для своих занятий». Указано место жительства Владимира Ивановича: город Павлоград Екатеринославской губернии, Почтовая ул., дом Роднавской.

Из этого документа можно сделать вывод, что в то время в Петербурге жил и учился Виктор Иванович Оскнер, возможно он перевелся из Новороссийского университета и закончил свое медицинское образование в Петербурге. Этим «родным братом» не мог быть Александр, так как известно, что он жил не в Петербурге; Леонид же, младший брат, очевидно еще учился в гимназии.

Прошение Владимира Оскнера было удовлетворено, и в сентябре 1904 он стал студентом Санкт-Петербургского Университета. Но проучился только один семестр – до февраля 1905, и после этого уехал в Харьков. Вспомним, что 9 (22) января 1905 года – это «Кровавое воскресенье», расстрел рабочих на Дворцовой площади, начало Первой русской революции. А по словам дочери Владимира Ивановича, Инны Владимировны, участие в студенческих беспорядках как-то повлияло на переход ее отца из одного вуза в другой. Так может быть, это были «беспорядки», связанные с Первой русской революцией?.. А может быть, именно тогда Владимир Иванович сочетался первым браком? Первую жену его звали Мария Станиславовна, она умерла, когда их дочери Наталии было шесть лет. Случилось это до 1919, поскольку уже в 1920 родилась Мария, дочь Владимира Ивановича во втором браке. Дата рождения Наталии неизвестна; но в конце 1920-х она уже была вполне взрослая и жила при детдоме, там же, где работал ее отец. Значит, родилась она скорее всего в первом десятилетии ХХ века. Умерла в 1930-х годах.

Три года, с 1905 по 1908 – пробел в биографии Владимира Ивановича Оскнера. Есть сведения, что в 1908 был «уволен за невзнос платы»; документы (подлинники) по его просьбе были высланы в Харьковский университет, куда он поступил на естественный факультет. Где он был и чем занимался с 1905 по 1908 – на этот вопрос нет ответа.

Затем с 1908 по 1914 Владимир Иванович Оскнер учился в Харьковском университете на факультете естественных наук. С 1907 по 1910 на том же факультете того же университета учился и его брат Леонид.

Владимир Иванович с 1910 до 1916 жил в Харькове по адресу: Большая Гончаровская ул., д. 11, кв. 3; по этому же адресу, согласно справочникам «Весь Харьков» и «Адресно-справочная книжка Харькова» за 1910—1940 годы, были прописаны его сестра Евгения Ивановна и мать, Мария Николаевна Остолопова. К этому времени Мария Николаевна и Иван Викторович уже расстались.

В 1912 в справочнике по адресу Большая Гончаровская, 11, значатся только Владимир Иванович и Евгения Ивановна (Мария Николаевна, видимо, уже переехала на Конторскую ул., 82). В 1913 Евгения Ивановна жила отдельно от брата, все на той же Большой Гончаровской улице, в доме № 32. Возможно, примерно в это время Владимир Иванович женился в первый раз.

В 1916–1917 годах Владимир Иванович значится в справочниках по тому адресу, где до переезда в квартиру на Лермонтовской, 21, жила его сестра Антонина Ивановна – Большая Гончаровская, 16.

Владимир Иванович Оскнер принадлежал к редкой породе энциклопедистов. Сегодня трудно себе представить человека, который преподавал бы историю и высшую математику, географию и иностранные языки, играл на множестве инструментов и руководил оркестром – и тем не менее он был именно таков.

Владимир Иванович преподавал в гимназии совместного обучения (первой в России), которая была основана Христиной Дмитриевной Алчевской, возглавлявшей Общество трудящихся женщин, и Евгенией Ивановной Оскнер. Правление Общества заседало в особняке Д.А. Алчевского, биолога, профессора Императорского Харьковского Университета, построенном в 1896 по проекту А.Н. Бекетова на Садово-Куликовской улице, 13 (теперь улица Дарвина). Большой двор с обширной спортплощадкой разделял (а можно сказать – объединял) особняк и здание гимназии, выходившей фасадом на улицу Красина.

Учениками Владимира Ивановича были Сергей Юткевич, будущий кинорежиссер, Леон Лазаревич Рохлин, будущий академик, один из организаторов Украинской психоневрологической академии, Петр Гальперин, в будущем выдающийся психолог, Всеволод Солунский, самолетостроитель, и еще целый ряд незаурядных людей.

Владимира Ивановича Оскнера можно назвать настоящим подвижником педагогики. Все силы и способности он отдавал детям – своим, чужим и «ничьим», то есть беспризорным. После Первой мировой войны и революции в России только по официальным данным числилось не менее пяти миллионов беспризорников. Они ютились по чердакам и подвалам, в асфальтовых котлах и на вокзалах, воровали и попрошайничали. В 1919 был образован Государственный совет защиты детей во главе с А. В. Луначарским и по инициативе Феликса Дзержинского была создана комиссия по борьбе с беспризорностью, в которую входили врачи и учителя, в том числе и Владимир Иванович. Позже, 27 января 1921 была создана еще и Комиссия по улучшению жизни детей – Деткомиссия ВЦИК, возглавляемая Феликсом Дзержинским.

В 1919, когда закрылась гимназия, Владимир Иванович повел своих выпускников выискивать по городу бездомных детей и подростков и занялся организацией детдомов. Некоторые выпускники оставались работать там воспитателями и учителями. Мелкие детдома объединялись, образовывая более крупные, разновозрастные и порой разнонациональные. Так образовался детдом на ул. Юрьевской, 8, в который, в числе прочих, влились дети из детдома польских беженцев. Здесь же, при детдоме, жили и воспитатели, и учителя со своими семьями.

Кроме здания на Юрьевской, детдому принадлежало еще поместье бывшей богадельни – несколько домиков и сельхозугодья – в Малой Даниловке. Была даже лошадь и конюх при ней, который заодно исполнял обязанности сторожа. Летом детдомовцы огородничали, занимались садоводством и цветоводством; вечерами пели, сочиняли и разыгрывали маленькие пьески, большей частью из детдомовской жизни. Владимир Иванович учил детей музыке и читал им классику; старшие ребята выпускали стенгазету. На зиму большая часть переезжала в город. Малышей перевозили на подводе, укутав одеялами: с теплой одеждой и, особенно, с обувью было туго.

Жена Владимира Ивановича (овдовев, он женился второй раз), Мария Григорьевна Мельницкая, работала воспитательницей. Работа давалась ей нелегко, не было никакого опыта – ни житейского, ни педагогического. Родилась она в Кронштадте (крестил ее сам о. Иоанн Кронштадтский), в семье офицера-артиллериста. Потом отца перевели на Дальний Восток, на остров Русский. В семье было тринадцать детей, содержать такую большую семью было непросто, но, поскольку отец матери, погибший при первом штурме Плевена, был объявлен национальным героем России и Болгарии, потомкам Героя монаршим указом было дано право «обучаться на казенный кошт в закрытых государевых учебных заведениях», и детей, одного за другим, отправили обратно в Питер: девочек – в институты благородных девиц, мальчиков – в корпуса кадетский, пажеский и гардемаринов. Марусю – десятую по счету – в возрасте девяти лет определили в Смольный институт.

В десяти с лишком тысячах километров от семьи девочке было одиноко и неуютно. А в смутные революционные годы Смольный институт вывезли – частично в Харьков, частично в Екатеринослав. Маруся попала в Харьков, не зная жизни и ничего не умея. Выпорхнув из Института в чужом, незнакомом городе, вышла замуж за учителя, который интересно преподавал им в Институте историю и географию, был красив и романтично печален, потому что не так давно потерял брата и жену.

1 августа 1920 года у них родилась дочка Мария (Муся). Нянчили ее все детдомовцы. В 1923 году родилась вторая дочь, которую назвали Инной. Девочка умерла в младенчестве от менингита. А 18 июня 1925 года родилась третья дочь, которую тоже назвали Инной, в память об умершей год назад. Девочке не исполнилось и двух лет, когда Мария Григорьевна ушла от мужа, полюбив его ученика. Дети остались с отцом.

Семья занимала сначала одну большую комнату в квартире № 16 на втором этаже. В 1940 им выделили еще одну крохотную комнату, точнее – «выгородку» в большой комнате, в квартире № 5 на первом этаже. Владимир Иванович использовал это каморку как кабинет. Она была такая маленькая, что в ней помещались только топчанчик и детский столик.

Инна Владимировна Мельницкая (Оскнер):

«Папа один растил нас – меня и Мусю. Муська в семь лет поневоле стала моей маленькой мамой. Папы я почти не видела: он уходил – я еще спала, приходил – я уже спала. Просыпаюсь – в комнате темно, лампа накрыта платком, и только шлеп-шлеп, шлеп-шлеп: это папа моет пол или стирает наши рубашонки. А если тихо – значит, папа сидит и что-то пишет, а рядом, на столе, сопит керосинка: что-то варится или тушится. Ведь надо еще что-то сварить нам на целый день! Папа работал каторжно много -- время было трудное, голодное, – а он еще все время поддерживал мамину беспечную новую семью. Мама не работала – у нее не было никакой специальности, а тут еще новые дети... Каждый выходной папа нес им кошелку с продуктами, ставил у дверей, звонил и уходил. Потом возвращался и, не звоня, забирал выставленную за дверь пустую кошелку.

Папа знал чуть ли не все европейские языки – кроме угро-финской группы. У нас была уникальная библиотека: Шекспир на английском. на польском и на русском, Мицкевич, Ибсен, Дюма, Ромен Роллан – все на языках оригинала: редчайшие книги – первое издание «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле – не на французском, а еще на фламандском, «Мертвые души» – неподъемный том в кожаном переплете, удивительный альбом Боклевского – чего там только не было! Все это пропало в войну...

А еще у нас было множество музыкальных инструментов: пианино - старинное, кабинетное, красного дерева, с модератором слева: и бронзовыми подсвечниками, цитра, флейта, мандолина, гитара и две виолончели. Одна обычная, на которой папа играл, и одна необыкновенная, с грифом в виде яростной львиной головы с оскаленными зубами. На ней не было струн, и никто на ней не играл; что-то с ней было не так. Мы спрашивали у папы, можно ли ее починить, папа говорил, что наверное можно, но нет такого мастера. который сумел бы это сделать: виолончель была итальянская, не помню, не то ХIV, не то ХVI века. А потом, гораздо позже, я узнала, что вроде бы в нашем роду была единственная в России виолончель Страдивари (а я и не знала, что он и виолончели делал). Она тоже пропала в войну – наверное, на помойку выкинули. Разбитая же.. А еще папа играл на скрипке и на гобое – только их у нас украли. Еще до моего рождения...

Незадолго до войны он организовал в школе оркестр и успешно руководил им. Ребята удивлялись – как это он все умеет! Вот только жить он не умел – этому уже удивлялись взрослые…»

Что касается работы с беспризорниками (количество которых в те годы исчислялось миллионами), то в Харькове она была поставлена как нигде хорошо. Достаточно вспомнить, что колония имени Горького, которой руководил знаменитый советский педагог Антон Семенович Макаренко, с 1926 находилась в Куряжском монастыре под Харьковом, а с 1927 до 1935 в пригороде Харькова располагалась основанная все тем же Макаренко трудовая коммуна имени Дзержинского. А воспитанники детдома на Юрьевской еще раньше и исключительно по собственному почину создали коммуну «Искра»…

Инна Владимировна Мельницкая (Оскнер):

«Когда старшие детдомовцы «вышли из детдомовского возраста», они не захотели расставаться друг с другом и со своими учителями и воспитателями и решили организовать коммуну. Мальчики шли работать на заводы, девочки – на фабрики: всю зарплату решено было складывать в общий котел: коммуна – это семья! Учителя и воспитатели вступали в коммуну на тех же условиях. Кроме этого, на общем собрании было принято два, на сегодняшний день невероятных, решения. Во-первых, было установлено, что среди них есть четверо особо талантливых: Ваня Макогон, Миша Лысенко, Игорь Левицкий и Полина Петрова. Эти должны учиться: в течение учебного года их будет содержать коммуна, а летом они будут работать на общих условиях. И второе: составили письмо в Наркомпрос, в котором заявляли: Родина нас вырастила, обучила, воспитала, мы теперь взрослые - следовательно, пора отдавать долги. Поэтому мы просим дать нам на содержание и воспитание группу пацанов, какими были мы.

Потрясенные работники Наркомпроса пацанов выделили, но справедливо рассудили, что коммунарам очень трудно будет справляться с задачей, которую они на себя взвалили, поэтому им надо как-то помогать. Так – задолго до коммуны Макаренко – в Харькове возникла коммуна «Искра». Надо сказать, что и Косиор, и Петровский иногда посещали коммуну: им было интересно, что получается у этих отчаянных ребят!

Совет коммуны решал, как распределять общий бюджет. До послевоенного времени у бывших коммунаров хранился протокол одного собрания, в котором значилось, что «собрание решило выделить Владимиру Ивановичу пару кальсон на пеленки для Муськи». С ширпотребом тогда было туго, пеленок негде взять. Очевидно, на коммуну выделялось какое-то количество белья, и коммунары горло подкрепляли свое решение доводом, что, в принципе, кальсоны, если их разрезать пополам, даже лучше, чем пеленки: ножки у Муськи получатся прямые!

Коммуна просуществовала недолго, но бывшие коммунары сохраняли связь до конца жизни. Какие это были люди! Ваня Макогон живописец, скульптор, резчик по камню, до девяносто четырех лет преподававший в Киевском художественном институте! Горбатый Миша Лысенко, создавший в Киеве памятник Щорсу и памятник в Бабьем Яру и воспитавший десятки талантливых скульпторов, среди которых заслуженный деятель искусств Наталья Михайловна Дерегус-Лоренс, и многие другие».

Из своих братьев и сестер Владимир Иванович ближе всего общался со своей старшей сестрой Антониной Ивановной. Она часто приходила, помогала ему, отцу-одиночке, растить дочек. «Тетя Тоня приходила к нам с внучками, Таней и Наталкой, – вспоминает Инна Владимировна. – Таня была очень яркая, с кудрявыми каштановыми волосами – две косы, каждая толщиной с мою руку. Наталка была тоже очень яркая, с маленьким ротиком-бантиком и румяными щеками. Таня стала художницей, Наталка – известным скульптором».

С братом Виктором Владимир Иванович тоже был очень дружен, но тот жил под Одессой, и видеться приходилось не часто. Зато дома у них, по словам Инны Владимировны, всегда стояли банки с медом, присланные дядей Витей. При основанной им больнице он держал пасеку, и в лечении больных широко применял апитерапию - самые разные продукты пчеловодства: мед, прополис и др., включая пчелиный яд (то есть пчелиные укусы). Был он небольшого роста, коренастый, круглоголовый, стриженный под бобрик и совершенно седой, но очень живой. Инна Владимировна вспоминает, что, когда братья встретились после долгой разлуки, оба веселились, как мальчишки. «Я тогда удивлялась: как это получилось, что папа младший – а успел вырасти гораздо выше».

С третьим своим братом, Александром, Владимир Иванович практически почти не общался – по крайней мере, Инна Владимировна никогда его не видела, но со слов отца знает, что у него были золотые руки – дома у них стоял кухонный шкаф с вырезанной на нем датой, сделанный Александром Ивановичем.

О жизни семьи Владимира Ивановича Оскнера в эти годы (конец 1920-х – начало 1930-х) можно подробно прочитать в книге Инны Мельницкой «Страна моего детства». За эту повесть Инна Владимировна получила юбилейную премию журнала «Радуга». В 2010 книга переиздана в США (г. Сан-Франциско).

Во время Великой Отечественной войны Владимир Иванович Оскнер с дочерью Инной оставались в Харькове во время оккупации. Как и многие харьковчане, они голодали, и не просто голодали – умирали от голода. В начале войны Владимир Иванович вступил в истребительный батальон. Большинство бойцов этого батальона, так и не получив оружия, остались в городе и либо умерли от голода, либо погибли как-то иначе.

В оккупированном городе Владимир Иванович поначалу еще поддерживал родителей (мать и отчима) своего друга, репрессированного художника Уварова, которые жили в Юрьевском переулке. С наступлением холодов он с дочерью перебрался жить к ним, потому что так легче было выжить – топить одну квартиру, а не две, и воду с реки таскать в одну квартиру, а не в две. А топили – книгами и мебелью…

Инна Владимировна вспоминает, что по всем признакам она должна была умереть первой. Но случилось так, что Владимира Ивановича разыскал его ученик, пришла его мать, принесла какую-то еду (они ходили на менку) и предложила помощь. Владимир Иванович сказал: «Возьмите Инку к себе на пару недель…» Две или три недели Инна прожила у них, там ее немного подкормили. (Менка – это когда харьковчане отправлялись по окрестным деревням, пытаясь выменять на последние свои вещи – одежду, посуду и пр. – хоть какую-нибудь еду.)

Владимир Иванович умер от голода 1 мая 1942 года на квартире своего друга художника Уварова. «Папа умирал у меня на глазах, я несколько ночей спала сидя в кресле у его изголовья, – рассказывает Инна Владимировна. – Умирая, он бредил и разговаривал со мной, называя меня Мусенькой (он очень любил мою старшую сестру). Умерший, он оставался рядом со мной еще восемь дней».

«Хоронили» в оккупированном Харькове так: специальные команды собирали по городу трупы и свозили подводами и бестарками (повозками для перевозки зерна без тары), как дрова, большей частью покойные были голые, потому что одежда и обувь, если еще целые, могли пригодиться «мортусам» (служащим «похоронной команды»). Свозили в безымянные яры и закапывали, когда овраг заполнялся. Или сваливали в ямы заодно с расстрелянными.

Инна Владимировна Оскнер выехала из Харькова при первом его освобождении в феврале 1943. Она работала сансестрой в 19-м военном госпитале и помогала вывозить раненых в связи с эвакуацией его в г. Волчанск.