Белая Церковь, урочище Толстое (1974–1975)

 Батальон подвоза ракетного топлива располагался в трех километрах от города, в лесу, вместе с базой горючего, где хранились различные виды горючего и окислителя для него. Я был назначен командиром взвода подвоза окислителя. Таких взводов в роте было два, плюс один взвод подвоза горючего.

Воинская часть была сокращенного состава, с численностью солдат около ста человек, вместо положенных четырехсот. В случае необходимости батальон разворачивали до штатного состава, для чего призывали «партизан» – военнослужащих из запаса, имевших соответствующую военную учетную специальность. А техники было много – как на полноценный батальон, в том числе техники старой, требующей немалых трудов для поддержания ее в рабочем состоянии.

Горючее было очень токсичным: достаточно почувствовать запах, чтобы распрощаться с жизнью. Хранилось оно в специальных резервуарах и в специальных условиях на базе, расположенной отдельно от автобатальона, и машины для его перевозки обычно стояли пустые. Если поступал особый сигнал, тогда только машины заправлялись. В учебных целях перевозили «учебное» горючее. Иногда по каким-то причинам приходилось перекачивать и перевозить и «настоящее», но я, к счастью, в этом не участвовал. Работа с окислителем тоже была вредной и опасной, но все-таки не настолько, как с горючим.

Во взводе использовались в основном старые машины Кременчугского завода КрАЗ 214. На такой машине монтировалась емкость со спецоборудованием, чтобы она могла в автономном режиме и заполняться окислителем, и заполнять окислителем ракеты. Было несколько новых КрАЗ 255Б, тоже наливного варианта.

Применялось довольно сложное специальное оборудование: из нержавеющей стали, очень дорогое, потому что окислитель представлял собой концентрированную азотную кислоту. Это была жидкость оранжевого цвета, которая на открытом воздухе образовывала оранжевый пар. Если вдохнуть этот пар – сразу перехватывает дыхание, а при следующем вдохе развивается отек легких, и поминай как звали… Если же окислитель попадал на руку, то через секунду прожигал ее до кости. Такое случалось нередко, так как переносить окислитель приходилось иногда просто в ведрах. Правда, были предусмотрены специальные комбинезоны и специальные противогазы. Но летом, в жару, пребывать в этом снаряжении было мучительно. После нескольких часов такой работы из каждого сапога приходилось выливать 1–2 литра пота.

После всех перекачек окислитель в большом количестве оставался в рукавах специальных шлангов, металлических патрубках и прочих частях оборудования, и все это надо было нейтрализовывать аммиачным раствором. Его закачивали во все места, где оставался окислитель, он очень быстро реагировал с аммиаком с выделением большого количества тепла, и машину начинало трясти так, что гул стоял. А машина весила 13 тонн. Все это производило сильное впечатление, а кроме того, при закачке аммиака в неприсоединенные рукава эта смесь разлеталась вобе стороны, и если кто-то без спецкостюма стоял слишком близко, то последствия могли быть очень серьезными. И такие случаи бывали.

Примерно через год службы я участвовал в военных учениях. В течение трех месяцев призывали «партизан», батальон разворачивали до полного состава, снимали технику с хранения, и все выезжали на неделю на Черниговский полигон, где выполняли специальные военные задачи, включая и заправку ракет, и нейтрализацию машин после заправки.

Жил я в общежитии квартирного типа: четыре офицера в двухкомнатной квартире, по двое в комнате. Кадровым офицером был только я, остальные трое – «двухгодичники», то есть призванные на военную службу после окончания гражданского вуза, один из них – врач, двое других – командиры взводов. Все они тоже, как и я, были женаты, но в военной части жили без жен. Вечерами в основном мы играли в карты на деньги, чаще всего в «очко» или триньку, игру, похожую на покер. Эти игры рассчитаны больше на везение и интуицию, чем на интеллект. Но иногда играли и в преферанс.

Были и спортивные мероприятия – кроссы, полосы препятствий, состязания по стрельбе, а также волейбольные матчи. Все это, включая «доведение» волейбольной площадки до приемлемого состояния, организовывал я, так как являлся внештатным начальником по спортивной работе в батальоне.

Елена оставалась в Рязани и училась на последнем курсе института. Приехала она в начале сентября 1975 года, с двухмесячной дочкой Ирой (она родилась 4 июля). В Белой Церкви имелось три или четыре двухэтажных дома для офицеров, каждый дом на два подъезда. В одном из этих домов, в коммунальной двухкомнатной квартире на первом этаже, мы и поселились, но прожили там совсем недолго, так как вскоре после приезда Елены я получил назначение на новое место службы.

Поводом для этого послужил конфликт с начальством. Не конкретный конфликт, а что-то вроде «дворцовых интриг» на военную тему. Был в батальоне инженер по спецоборудованию, старший лейтенант, мечтающий стать командиром роты. Он мог им стать, потому что актуальный командир роты был у начальства не в фаворе, из-за его пристрастия к алкоголю. Но если бы его сместили, то первым кандидатом на освободившуюся должность являлся я, поскольку был единственным кадровым офицером в роте. «Двухгодичников» можно было не считать – они не собирались пробиваться в командиры роты, военная карьера их не интересовала. Поэтому инженер по спецоборудованию занялся интригами против меня, чтобы испортить мои отношения с начальством. Это оказалось нетрудно – наш комбат был человеком подозрительным и злопамятным. И теперь служба под его началом ничего хорошего мне не сулила. Да и поднадоело уже в Белой Церкви, хотелось разнообразия.

Был у нас начальник штаба батальона майор Кириченко, тоже родом из Харькова, он посоветовал мне попробовать получить назначение в Германию и обещал помочь. Дело это было долгое, документы куда-то направлялись, кем-то рассматривались, и никогда заранее не было известно, получится что-нибудь или нет. Влиять на данный процесс было так же трудно, как и на распределение, и длиться он мог сколько угодно. Тем не менее все получилось довольно быстро – я получил назначение в ГСВГ, Группу советских войск в Германии, и в ноябре 1975 года отбыл к новому месту службы. Елена с Ирой вернулись на время в Рязань, так как я понятия не имел, какие условия проживания будут в ГДР.

Германия (1975–1980)

Группа советских войск в Германии (ГСВГ)– объединение Вооруженных Сил СССР, группировка советских войск, дислоцировавшаяся в ГДР, считалась одной из наиболее боеспособных в Советской Армии. Штаб-квартира ГСВГ– город Вюнсдорф в 40 километрах к югу от Берлина.

Первым заграничным городом, куда мы приехали, был Франкфурт-на-Одере, там находился пересыльный пункт, где офицеров распределяли по различным военным частям, дислоцировавшимся в Германии. Но Франкфурта я фактически не видел. Поезд прибыл, мы вышли на перрон, нас посадили в автобус, привезли в закрытый военный городок и поселили в казармы, в отдельной комнате. За пределы военного городка выходить было нельзя. Распределение совершалось довольно быстро: день или два я пожил в этом городке и получил назначение в Дрезден, в 1-ю танковую армию. Приехал в Дрезден, там один день пожил в общежитии, на следующий день меня вызвали в отдел кадров и сказали: едешь в Кенигсбрюк, машина во столько-то… Так что мои первые впечатления о загранице – это то, что успел увидеть из окна вагона, а потом автобуса. Симпатичные домики, в основном двух- или трехэтажные, реже четырехэтажные.

В городке Кенигсбрюке, в 15 километрах от Дрездена, дислоцировался 40-й танковый полк 11-й дивизии. Я был назначен командиром автомобильного взвода в автотранспортной роте этого полка.

Кенигсбрюк

Кенигсбрюк – небольшой симпатичный городок с населением около четырех тысяч жителей. На окраине его располагался военный городок, где, кроме танкового полка, стояли и другие воинские части 11-й танковой дивизии. Дислоцировались тут и некоторые части, подчиняющиесяармии: танковый полк, несколько дивизионов ракетной бригады, автомобильный батальон, ракетный дивизион, так что территория городка была очень большая. Военный городок – это комплекс зданий и сооружений, действительно город: с жилыми домами, магазинами, кафе, детскими садами и школами. В общем, все как в обычном населенном пункте, только территория огорожена и выходить за ее пределы без специального разрешения не рекомендовалось.

Должность моя называлась – командир взвода в автомобильной роте танкового полка, в подчинении у меня находилось 25 солдат срочной службы. Кроме того, в моем ведении было огромное количество транспорта, который обеспечивал жизнедеятельность всего полка, так что работа была ответственная и отнимала много времени и сил. Жил я сначала, пока не приехала семья, в общежитии.

В феврале 1976 я поехал в очередной отпуск. Сначала съездил в Рязань к семье, где «познакомился» со своей дочкой: Ира в полгода уже научилась говорить слово «папа». Из Рязани поехал в Харьков, и там узнал, что полгода назад, 15 августа 1975 года умер дедушка, Прокофий Терентьевич Аврамов, а бабушка, Александра Захарьевна, в очень плохом состоянии и лежит в клинике у Елены Николаевны. Я навестил ее, она сидела с безучастным видом на кровати и не узнала меня.

Забегая вперед, скажу, что бабушка умерла в октябре того же года, о чем я тоже узнал лишь через несколько месяцев, когда приехал в Харьков в следующий отпуск. О том, что умерла другая моя бабушка, Мария Александровна (в 1980), мама написала Елене, но даже если бы письмо пришло очень быстро, на похороны меня не отпустили бы из части. Дедушки и бабушки юридически не считались «близкими родственниками». Отец, очевидно, знал об этом и поэтому не сообщал мне о смерти родных.

Вскоре после приезда из отпуска мне дали комнату в коммунальной квартире в двухэтажном доме на самой окраине жилой части гарнизона: рядом калитка, а за ней Германия: немецкие дома, немецкие магазины и немецкие жители. Рядом с домом был небольшой лесок. Все хорошо, только по меркам военного городка, далековато от работы – минут десять пешком.

В апреле я снова поехал в Рязань, чтобы забрать семью. По дороге мы заехали на день-другой в Харьков. Остановились у мамы и Бориса Игнатьевича. Навестили отца с Еленой Николаевной, бабушку Муру, показали всем маленькую Иру.

В Кенигсбрюке до конца лета мы жили на окраине гарнизона. Ходить в немецкий магазин оттуда было ближе и удобнее, чем в гарнизонный. Елена так и делала, тем более что она немного знала немецкий язык. Кстати, магазины на территории военного городка были не хуже немецких, а в чем-то даже лучше. В любом случае, те и другие разительно отличались от советских. Несколько раз мы ездили на день в Дрезден.

В августе нам дали отдельную квартиру, две смежные комнаты и кухня, в одноэтажном доме – бывшей эсэсовской казарме (Кенигсбрюк во время войны был профашистским городом). Располагался он рядом со штабом полка, тут же были и гарнизонные магазины, и продовольственный склад, куда Елена ходила за продуктами. Центрального отопления в доме не было, топили печку привозными угольными брикетами, за которыми сами ходили на специальные склады. Туалет был общий с соседями – с такой же офицерской семьей.

С осени Елена стала преподавать физику в вечерней школе, где учились прапорщики, не имевшие среднего образования. Для Иры нашли няню, из «своих» – из офицерских жен. По утрам Елена отводила ее к няне и по дороге читала «Мойдодыра», а Ира подхватывала и продолжала практически с любого места. В год и три месяца она уже знала его наизусть.

В армии, в отличие от военного училища, все-таки не весь день расписан по часам, свободного времени остается гораздо больше. В полку было много офицеров, коллектив дружный, общение активное. В военном городке имелось что-то вроде дома офицеров, расположенного в бывшей кирхе. Там была библиотека, в подвальном этаже – бильярдная, на первом этаже – большой концертный зал. Нередко туда приезжали известные артисты советской эстрады, однажды, например, был концерт Евгения Винокура. Рядом с кирхой построили русское кафе на 15–20 столиков и с телевизором, естественно немецкоязычным, на русском языке передачи транслировались только 2–3 часа в неделю, по четвергам. Дома почти ни у кого телевизора не было, покупать его в Германии – дорого, везти из Союза – хлопотно и тоже не дешево. Называли это кафе на немецкий лад «гастштетт» – это слово обозначает в Германии не просто кафе, пивную или столовую, а нечто вроде клуба с гастрономическим уклоном.

На досуге часто играли в карты, иногда в бильярд, а еще в Кенигбрюке я продолжил заниматься волейболом. Волейбольная площадка находилась фактически рядом с домом. Через короткое время я уже играл за сборную дивизии. И на этой почве мы нередко ездили на так называемые «дружбы с немцами». Что это такое? Советский Союз жил тогда «за железным занавесом», но старался поддерживать хорошие отношения с социалистическими странами-участниками Варшавского Договора. Например, в каждом немецком городе, чуть ли не в каждой немецкой организации (общественной и пр.) существовала статья расхода «на германско-советскую дружбу». Это означало, что если на какое-либо мероприятие приглашался хоть один русский, то эти деньги можно было законным образом расходовать. Подобные мероприятия устраивались довольно часто, в том числе спортивные, включая волейбольные соревнования. Немцы принимали гостей хорошо, и кормили хорошо, а в волейбол играли так себе – обычно выигрывали мы.

Карьера моя продвигалась без особых всплесков. В 1977 упразднили офицерские должности командиров взводов в автороте. Командирами взводов стали назначать прапорщиков, а я получил должность заместителя командира автомобильной роты.

Из Германии на целину

Летом 1977 я попал на «целину», то есть на уборку урожая.

Суета по этому поводу началась, как обычно, уже весной. На полигоне создали временный парк машин, где по разнарядке собрали машины со всех военных частей и сформировали батальон для отправки на уборку урожая. Местом назначения могла быть любая точка Советского Союза. И вот летом этот вновь сформированный батальон погрузили в эшелон и отправили в Сибирь, в какой-то поселок километрах в 70 от города Омска.

Я был заместителем командира роты по технической части, а рота – это 97 машин: четыре взвода по 23 машины и 5 машин в управлении роты, бензозаправщик и пр. В мои задачи входило обеспечение запчастями, а также помощь водителям в сложных ремонтах. Из солдат около половины были срочниками из Германии, а другая половина – «партизаны», призванные из Украины и других мест, весьма отдаленных от Омска. Центральные склады автозапчастей находились по другую сторону Омска, километрах в ста.

С точки зрения экономики, да и просто здравого смысла, вся эта затея с целиной была абсурдной. Целые контингенты военнослужащих зачем-то перевозили туда-сюда через всю страну для уборки неизвестно чего. Когда к осени наш батальон оказался под Воронежем, на границе с Волгоградской областью, километрах в пятидесяти от районного центра Калач, убирать там было уже нечего. Осень, дожди, все раскисло, и поля, и дороги. В какой-то деревне просидели почти месяц практически без дела. Я жил в машине, в прицепе: печка-буржуйка, матрас, в общем самые примитивные условия.

Пока сидели под Воронежем, мне удалось на два дня съездить домой, не без приключений. Выехали вечером на ГАЗ-53, со мной был опытный водитель Саша, шахтер из Донбасса, лет сорока пяти. Ехали без остановок, потому что надо было обернуться за три дня, и ночью попали в страшный туман, такой, что не видно пальцев вытянутой руки. А на шоссе, если включить фары, вообще не видно асфальта, перед глазами словно белая стена. Решили выключить фары, и стало получше: немного светила луна и чуть-чуть серебрились края мокрой дороги, и направление примерно угадывалось. Водитель смекнул, что ехать лучше всего посередине шоссе. И такой же смышленый малый ехал навстречу на грузовике, тоже посередине дороги. Водители увидели друг друга в последний момент, разминулись буквально чудом – один свернул в одну сторону, другой в другую. ГАЗ-53 влетел в капустное поле, откуда под утро его вытащил какой-то трактор. Тем не менее к середине дня мы уже были в Харькове. Я остался там на два дня, а Саша за это время съездил к себе в Донбасс. После этого мы вернулись в ту же деревню под Воронежем.

Только поздней осенью нас погрузили в эшелон в населенном пункте под названием Бутурлиновка и отправили в сторону Германии. К вечеру следующего дня эшелон прибыл на станцию Мостиска в Львовской области, пограничный пункт на границе с Польшей. Здесь надо было перегружать технику на другой эшелон, так как за границей железнодорожная колея другой ширины. Чтобы после перегрузки закрепить технику на другой железнодорожной платформе, нужна металлическая проволока, «пятерка» или «шестерка», причем в большом количестве, а ее не было вообще. Пришлось на машине мчаться во Львов, ночью, километров шестьдесят с лишним, чтобы где-то найти тонны полторы этой проволоки. Я взял с собой два ящика тушенки и поехал по контейнерным станциям. К утру эту проволоку нашел, вернулся в Мостиску, и в семь часов утра начали перегружаться на другой эшелон. Дело это непростое, особенно много возни с неисправной техникой, а такой было немало. Задача была – успеть перегрузиться до восьми часов вечера, но успели только к девяти. Задержка с перегрузкой грозила большими штрафами. Но все обошлось: перегрузились, и эшелон ушел в Польшу и дальше в Германию.

В Германию батальон вернулся в конце ноября, и по приезде я получил звание старшего лейтенанта – как и полагалось, через три года службы. Вскоре мне выделили двухкомнатную квартиру в новом пятиэтажном доме, построенном немцами. Квартира была идеальная: большая, светлая, чистая; таких в Советском Союзе видеть не приходилось. Правда, к этому времени я уже получил новое назначение: должность командира роты в отдельном автомобильном батальоне 27-й мотострелковой дивизии, которая тоже входила в 1-ю танковую армию. Штаб дивизии размещался в городе Галле, примерно в 200 километрах от Дрездена. Такие перемещения военных были обычной практикой. Смена места службы намечалось на июнь 1978, и Елена сомневалась в целесообразности переезда на новую квартиру, так как до июня оставалось три-четыре месяца. Тем не менее мы все-таки переехали и некоторое время пожили в нормальных бытовых условиях. Даже купили мягкую мебель и «стенку» (кухонная мебель в квартире уже была). А до этого перевозили с собой из квартиры в квартиру ту казенную мебель, которую я раздобыл в казармах еще для первого своего жилья: железную солдатскую кровать, какой-то стол, шкаф и пр.

Галле

Как это обычно бывает у военных, сначала я переезжал на новое место один, без семьи. Вместе с водителем-прапорщиком погрузили все вещи на «Урал-375» и отправились. Елена с дочкой уехали в Рязань, а потом отдыхать в Евпаторию.

Автомобильный батальон базировался километрах в 13–15 от Галле, в небольшом немецком населенном пункте Тойченталь, где был калийный рудник. (Сейчас это одно из крупнейших подземных хранилищ промышленных и вредных отходов.) Руководство этих шахт поддерживало связи с автомобильным батальоном. Батальон стоял своим военным городком, но военная часть была обнесена забором, а жилая часть, где жили офицеры, – нет, и офицерские дома стояли среди немецких. Нам сразу выделили две комнаты в трехкомнатной квартире, но там требовался ремонт, чем я и занялся. Привлек к этому делу несколько солдат, и в процессе ремонта кто-то из них украл золотые украшения Елены. Она обнаружила это по приезду, когда захотела надеть золотую цепочку и не нашла ее. Вора я выявил, украшения были возвращены. Солдат отделался нарядом вне очереди.

Жизнь в этой воинской части так и кипела. В роте у меня было примерно 70 машин «Урал-375 Н» с прицепами. И машины, и прицепы были постоянно загружены боеприпасами – чтобы в случае военных действий все было наготове. (Уж какие там ожидались военные действия – не знаю.)

В подчинении у меня было около 80 человек – солдаты, сержанты, один прапорщик, старшина, и трое офицеров. Два-три раза в неделю я должен был присутствовать на подъеме (в 6.30 утра) и иногда на отбое (в 22 часа). В принципе это было обязанностью старшины, но иногда и офицерам приходилось участвовать в утренних и вечерних поверках. Соответственно, рабочий день получался почти 16 часов, и дома я почти не бывал. К тому же с солдатами то и дело что-нибудь приключалось: драки, самоволки и т. п. Как-то раз один солдат со своим другом из соседней роты где-то выпили и отправились «к немцам», угнали машину и поехали покататься, врезались в телеграфный столб, и в результате их забрала полиция. Дело кончилось трибуналом (он находился в Потсдаме) и тюремным заключением для них.

На фоне всего этого моя рота в течение двух лет считалась «отличной». Что такое отличная рота? Процесс обучения солдат в армии делится на два периода – весенне-летний и осенне-зимний. В конце каждого периода вышестоящим командованием устраиваются проверки: солдаты сдают экзамены по строевой и физической подготовке, по знанию воинских уставов, политической подготовке, огневой подготовке, технической подготовке, знанию правил дорожного движения и пр. Рота объявляется «отличной», если по всем основным предметам получены пятерки. Чтобы подготовить роту к столь успешной сдаче экзаменов, от командира требуются максимум его организаторских способностей, колоссальная самоотдача. От солдат, теоретически, требуется то же самое, но солдатам, за редкими исключениями, в общем все равно, служат они в отличной роте или в обыкновенной. Для офицера же признание роты, которой он командует, «отличной» – это и благодарности, и досрочное повышение в звании, и всеобщее уважение. Досрочного повышения в звании я, правда, не получил, хотя рота под моим командованием два года была «отличной».

В Галле довольно часто приходилось ездить в командировки. Автомобильный батальон предназначен для обеспечения перевозок в интересах всей дивизии, то есть для перемещения самых разнообразных грузов в разные пункты, где по каким-то причинам требуется данный груз. Автомобильный батальон состоит из четырех рот: две роты – грузовые машины для подвоза боеприпасов, одна рота – наливная, это машины с емкостями, в которых перевозят горючее, и еще одна – машины для перевозки военно-технического имущества. Все транспортные средства должны постоянно стоять загруженными, чтобы в необходимый момент сразу подвезти что надо куда надо (например, боеприпасы и горючее – к передовым частям тех войск, которые ведут боевые действия, хотя бы и учебные). Я командовал ротой подвоза боеприпасов, но подвозить приходилось не только их. Нередко бывало, что по каким-то соображениям, в интересах дивизии перевозилось куда-нибудь военно-техническое имущество в большом объеме, и машин, предназначенных для его перевозки, не хватало. В этом случае разгружали боеприпасы с нескольких машин из моей роты и грузили на них то, что требовалось. Нередко меня отправляли в командировку с такой колонной.

Однажды зимней ночью мы везли в Потсдам какое-то имущество. Когда выезжали из Галле, было морозно, но сухо, а пока ехали по автобану в направлении к Берлину, пошел мелкий дождик, и мы не заметили, что автобан покрылся ледяной коркой. Заметили это только тогда, когда нас обогнала немецкая машина с прицепом, груженая пивом, и вдруг ее занесло, она перевернулась, пиво разлилось по всей дороге. На дороге образовался затор, я вышел из машины и сразу же поскользнулся и упал – под ногами был голый лед.

Зимой 1978/79 случилась оказия встретиться с Владимиром П. Я был в командировке в городке Кенигвестерхаузе, недалеко от Берлина, возглавлял группу солдат и прапорщиков. На окраине этого городка находился завод, на котором производился капитальный ремонт автомобилей семейства «ЗИЛ» и «Урал». Задачей группы было сдать на капитальный ремонт автомобили после уборки урожая, штук двадцать «Урал-375», все в очень плохом состоянии. Перед заводом имелась специальная площадка, на которой люди, приехавшие из отдаленных воинских частей, размещают машины и живут в них круглые сутки. Все занимаются тем, что доукомплектовывают машины для того что бы их приняли в капитальный ремонт. На этом заводе я повстречал товарища по Рязанскому училищу, и тот сообщил, что в Фюрстенберге, во 2-й танковой армии, в автомобильном батальоне служит Владимир П. Я решил съездить к нему на денек в гости, это было не очень далеко – километров 180. Приехал в Фюрстенберг, нашел Володю, тот очень удивился и обрадовался. Переночевал у него и наутро поехал обратно.

Один раз за все время пребывания в Германии я ездил в командировку на родину, что было связано с примечательным случаем, характерным для коммунистических времен.

В воинской части все время работали представители особого отдела, «особисты», и что-то их насторожило в отношении одного сержанта из моей роты. Сержант этот был командиром отделения в роте, умный, интеллигентный парень из Москвы, и «особистам» не нравилось, что он такой «продвинутый» и слишком независимо, по их мнению, себя ведет. Они начали под него «копать» и обратились к командиру роты, то есть ко мне, за содействием. У каждого сержанта имелся специальный блокнот, в котором были прописаны его обязанности, вносились данные о подчиненных, а также подразумевалось, что сержант записывает в этот блокнот какие-то свои мысли. «Особисты» попросили меня передать им блокнот этого сержанта. «Просьбой» это было только по форме, а по сути – приказом. Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться. Я объявил сбор блокнотов у всех сержантов, как бы для проверки, и отдал особистам интересующий их блокнот. Они изучали его целый месяц, но ничего подозрительного не обнаружили. А потом оказалось, что я по ошибке отдал им блокнот другого сержанта. Так волею случая я оказался невиновен в дальнейшей судьбе сержанта. Позднее гэбэшники все равно что-то накопали на него, и его отправили на родину, служить в Тоцких лагерях в Оренбургской области. Этот военный полигон вПриволжско-Уральском военном округе, в 40 км к востоку от города Бузулук, был известен тем, что там в сентябре 1954 проводились тактические учения под кодовым названием «Снежок» с использованием ядерного оружия. Мне поручили сопровождать этого парня.

С досугом в Тойчентале дело обстояло похуже, чем в Кенигсбрюке. Иногда жены офицеров придумывали какие-то мероприятия; причем председателем женсовета была Елена. Работать ей там было негде – в Тойчентале никакой школы не было, детей возили специальным школьным автобусом за 15 километров в Галле, в гарнизонную школу.

Иногда мы ездили на рыбалку, на промышленные озера, в которых разводили карпов и угрей. Были среди нас любители поохотиться, и они имели такую возможность: в окрестностях Тойченталя водились, в частности, дикие козы. Меня охота не интересовала, но охотничьим трофеем однажды удалось удачно воспользоваться. Убитую козу я подарил в Вюнсдорфе бывшему замполиту 40-го танкового полка, который к тому времени перешел в политуправление группы войск, а тот в свою очередь помог получить со склада бильярд. Так у нас в гарнизоне появился бильярд.

Гарнизон был небольшой – все офицеры помещались в одном пятиэтажном доме, так что все друг друга хорошо знали. В свободные вечера, когда они случались, или в выходные дни офицеры с семьями иногда «выезжали» на шашлыки. Почти все офицеры в части были женатыми, что неудивительно: женатым военнослужащим позволялось работать за границей пять лет, а холостякам – только три года. Далеко выезжать на шашлыки, впрочем, не было нужды. При каждом автомобильном батальоне имелся автодром для вождения автомобилей, на нем совершенствовали водительские навыки и солдаты, и офицеры и сдавали экзамены по вождению автомобиля после каждого периода обучения. Был такой автодром и в Тойчентале, в лесочке неподалеку. Там было все, что нужно, для приготовления шашлыков. Включая специальные столики.

Все праздники отмечали в кафе, которое располагалось в жилой части военного городка, а значит, было доступно и местным жителям. В обычные дни немцы это кафе не посещали, но на праздники их иногда приглашали. Этим, по сути, ограничивались контакты с местным населением: в отличие от Кенигсбрюка, в Галле волейбольных встреч не проводили, не с кем было играть – вокруг лишь небольшие деревеньки.

В этом кафе в мае 1980 года произошло событие, вроде бы не такое уж значительное, но оказавшее влияние на мою дальнейшую судьбу. В кафе собрались офицеры и прапорщики, в основном все с женами, всего около шестидесяти человек, на прощальный вечер. Человек пять офицеров, и в том числе я, отбывали на родину по «прямой замене», немножко досрочно, не дослужив положенные пять лет. Связано это было отчасти с недавним введением советских войск в Афганистан (в декабре 1979), отчасти с предстоящей Олимпиадой в Москве.

Накрыли столы, расставили стулья, но не рассаживались – ждали высшее начальство. Прошло тридцать минут, сорок – начальства все нет. Народ уже заскучал. Наконец я принял волевое решение: садиться за столы и начинать праздновать. В коллективе со мной считались, и все гости с удовольствием последовали приятному предложению – всем уже хотелось и есть, и пить. Через какое-то время явилось-таки высокое начальство. Смотрят – лучшие места заняты, лучшие блюда съедены и вообще начали без них. Покрутились, пофыркали, обиделись. Особенно жена командира батальона явственно выражала свое и общее недовольство. И уже на следующий день командир части предпринял меры, чтобы подпортить жизнь и карьеру всем пятерым офицерам.

До этого инцидента я получил назначение по «прямой замене» в Ростов, вполне цивилизованное место. Однако командир батальона кому надо позвонил, на кого надо повлиял и организовал мне более «интересное» назначение: Среднеазиатский военный округ, Казахстан, шахтерский город Сарань примерно в 25 километрах от Караганды, ремонтный батальон мотострелковой дивизии… Фактически это была «ссылка в Казахстан».

Казахстан (1980—1982)

В июне мы с Еленой завезли дочку в Харьков к моей маме, съездили в отпуск и отправились в Караганду, на сей раз сразу вместе.

Город Сарань расположен к юго-западу от Караганды и состоит как бы из нескольких кусочков, бывших населенных пунктов: Малая Сарань, Дубовка, Байтам, Сокур, Сарань-Угольная, поселок Актас. Численность населения – около 50 тысяч человек, большинство работает на шахтах. Место это депрессивное, пессимистичное: грязно, дымно, вокруг шахты, рядом лагеря с заключенными, миллионные кладбища времен сталинских репрессий. Эти 25 километров до Караганды автобус шел не меньше часа, потому что сильно петлял по изрытой степи. В магазинах пусто, есть нечего – особенно по сравнению с Германией.

«Есть нечего» – это не метафора. Вот как описала моя жена одно из первых посещений магазина в Сарани: «Это была первая головная боль – чем накормить мужа? Я отправилась по магазинам и нашла там следующие продукты: хек, консервы, конфеты драже, сухой горох. И все. И это в шахтерском городе, где все мужчины заняты физическим трудом, рубят уголь, и питаться им нужно – мясом. Когда в каком-то магазине я спросила про мясо, на меня так посмотрели – мол, откуда это я свалилась. Тем не менее я узнала, что мясо привезут и будут продавать после обеденного перерыва. А очередь за ним люди занимали в шесть часов утра. Я все-таки пришла к двум часам, после обеда, и увидела бесконечную очередь, потому что, оказывается, каждый, кто подходил в шесть утра, чаще всего бабушка или дедушка, занимал очередь на каждого члена семьи, и к началу продажи мясных продуктов приходила вся семья. Давали ведь, например, только одну пачку фарша в руки. Естественно я осталась ни с чем. Пришлось заявить мужу, что если он хочет мяса, то пусть где-то его достает сам». Пришлось доставать: я помогал заведующей офицерской столовой с автотранспортом, а она в благодарность время от времени подкидывала то мясо, то колбасу, то конфеты.

Должность моя называлась «командир роты по ремонту автомобилей», а также я выполнял функции начальника штаба батальона – такой должности в этой военной части не было предусмотрено штатом. В целом жизнь текла более спокойно, чем в Германии, хотя легкой ее назвать было нельзя. Как командир роты, я имел в подчинении пять солдат и одного сержанта и огромное количество техники. Большая часть этой техники не использовалась и находилась на хранении; все рабочее время занимал ремонт машин дивизии, и жизнь, по сути, проходила в автопарке.

В рамках функций начальника штаба я занимался, в частности, распределением нарядов среди офицеров, а поскольку офицеров было всего человек шесть или семь, то каждый дежурил примерно через два дня на третий, иногда через три на четвертый. Наряд – это значит в течение суток ты отвечаешь за все, поспать можно только с девяти часов утра до часу дня. После года-двух работы в таком режиме ритм сна и бодрствования сбивается на всю жизнь. Тяжело переносился и резко континентальный климат: летом жара до 40 градусов, зимой мороз до –40, открытая голая степь, практически постоянные, очень сильные ветра.

Почти сразу я подружился с командиром батальона Григорием Павловичем Синицей, эта дружба сохранилась на всю жизнь. С комбатом общались не только по службе – вместе ходили в баню, иногда выпивали, вместе отмечали все праздники и т. п. Словом, дружили семьями. Стараниями командира батальона, нам очень скоро выделили двухкомнатную квартиру на последнем этаже пятиэтажного дома, в центральной части города. Елена работала сначала в вечерней школе, а потом в общеобразовательной, преподавала физику и астрономию. Дочка Ирина ходила в детский сад.

В январе 1981 мне предложили перейти начальником автомобильной службы в мотострелковый полк 201-й мотострелковой дивизии. Это было в соседней воинской части. Я согласился и перешел; а через месяц или два в прежней моей части ввели наконец должность начальника штаба, во всех отношениях лучшую, менее хлопотную, чем начальник автомобильной службы. Хотя на эту должность меня вряд ли назначили бы – для нее требовался человек с военной специальностью танкиста, так как заниматься надо было в основном бронетанковой техникой.

Служба в мотострелковом полку была связана с большим количеством разъездов по всему Казахстану: то учения, то сборы начальников автомобильных служб, а в основном посещения различных складов. Вся техника, имеющаяся в распоряжении полка, была старая, постоянно ломалась, необходимые запчасти отсутствовали, и львиная доля времени уходила на то, чтобы «достать» то, что нужно. Приходилось действовать так: «выбивать» на военных складах те запчасти, которые там имелись, находить гражданские гаражи, где были нужные запчасти, и обменивать одно на другое. Либо можно было продавать ненужные запчасти и на эти деньги покупать нужные.

Основным развлечением на досуге был опять же бильярд. Бильярдная находилась не в воинской части, а в небольшом парке неподалеку от дома, где мы жили, а заведовала ею жена одного из офицеров полка. В бильярд играли иногда до ночи, и всегда на деньги. Частенько я немало выигрывал. Играли в «карамболь». В этой игре участвуют только три шара. На бильярдном столе на определенных местах располагаются семь фишек. Задача играющих – сбивать фишки шаром, но так, чтобы этот шар сбивал фишку сначала коснувшись борта. Каждая сбитая фишка имеет свое достоинство в очках. Если шар сбивал фишку без касания борта, то очки меняли знак на обратный, то есть штраф. Игра очень увлекательная и требует определенных навыков.

Сарань оказалась гиблым и, главное, бесперспективным местом. С первого дня службы я мечтал вырваться оттуда. Есть такие места военной службы, где человек застревает на всю жизнь помимо своей воли. К ним не применяется принцип «прямой замены». Единственный шанс изменить положение – поступить в высшее военное учебное заведение, по своей специальности. Для меня единственным таким учреждением была Военная академия тыла и транспорта им. А. В. Хрулева в Ленинграде (ВАТТ). В принципе многие офицеры стремятся поступить в военную академию по своей специальности, но те, кто служит в «хорошем» месте, готовы поступать на заочную форму обучения, а те, кто в «неважном» – на очную, чтобы по окончании учебы получить назначение в какое-нибудь другое место.

***

Интересно, что Военная академия тыла и транспорта представляла собой некий «харьковско-питерский» гибрид. Еще в 1935 году в Харькове была создана Военно-хозяйственная академия РККА, с 1939 года – имени В.М. Молотова, реорганизованная в 1940 году в Интендантскую академию. В начале Великой Отечественной войны, осенью 1941 года Академия была эвакуирована в Ташкент; в 1942 году переведена в Калинин на базу бывшего Калининского военно-химического училища и переименована в Академию тыла и снабжения. В 1956 году ее перевели в Ленинград, соединив с Военно-транспортной академией, созданной в 1938году. Теперь она стала называться Военной академией тыла и транспорта имени А.В.Хрулёва.

***

В отличие от гражданских лиц, военнослужащий не может поступать куда хочет и когда хочет, он обязан прежде всего получить разрешение на поступление. Для офицера, служащего в войсках, это целая история. Документы долго путешествуют по кадровым и прочим службам, которые рассматривают их со всех сторон, размышляют, сомневаются и ищут к чему бы прицепиться, чтобы отказать. Примерно в 80 процентах случаев – находят. И никто не обязывает кадровиков и прочих вышестоящих лиц называть какую-либо внятную причину отказа.

Но мне очень помог мой друг, командир батальона майор Григорий Павлович Синица. Без его помощи ничего бы не получилось. Он подсказывал, например, в какой момент, к какому должностному лицу и с каким «сувениром» обратиться, кому что сказать, а кому чего-то не сказать. В результате поступать мне разрешили, и я поехал в Алма-Ату сдавать экзамены. В столице Казахстана Ленинградская академия тыла и транспорта устраивала выездные экзамены на базе мотострелкового училища. Сдавать надо было письменную и устную высшую математику, английский язык, физподготовку и, разумеется, воинские уставы.

Математику сдал хорошо, несмотря на восьмилетний перерыв в учебе, видимо отец в свое время заложил хороший «математический фундамент». С воинскими уставами тоже как-то справился. Со сдачей нормативов по физической подготовке проблем не было. С английским дело обстояло плоховато, я его и в школе толком не знал – из-за своеобразного обратного эффекта раннего образования. Еще когда я учился классе во втором, отец устроил мне с моим другом частные занятия с преподавательницей английского языка. Через год или два эти занятия по какой-то причине прекратились, но когда в школе, в 5-м классе, начался английский – мне на уроках было скучно, потому что все эти азы я уже знал. Скучал и расслаблялся я несколько дольше, чем можно было себе позволить, что в общем естественно для мальчишки. И к 7-му или 8-му классу я отстал по английскому окончательно. Так что теперь готовиться к экзамену пришлось фактически с нуля.

Тем не менее я в итоге набрал проходной балл и уже решил, что поступил. Однако в последний день перед зачислением выяснилось, что это не так. При поступлении в военную академию преимущество имели абитуриенты, награжденные орденами. И какому-то парню с орденом, получившему на одном из экзаменов «2», решили переправить двойку на тройку, а я автоматически вылетел – очевидно, был последним в списке.

Тогда я стал искать другие возможности. Как уже не в первый (и не в последний) раз, помог отец. Будучи в это время заведующим кафедрой колесных и гусеничных машин в Харьковском политехническом институте, он участвовал в разработке трансмиссии и ходовой части новой машины на Харьковском танковом заводе, и благодаря этому у него обнаружились связи и знакомства среди специалистов транспортного машиностроения. Примерно в это время заканчивал докторскую диссертацию заместитель начальника кафедры колесных и гусеничных машин автомобильного факультета Академии полковник Владимир Иванович Белокосков. Отец был его официальным оппонентом на защите докторской диссертации. На этой почве они имели хороший контакт друг с другом и сумели устроить так, чтобы «баллы», полученные мною при поступлении в Алма-Ате, затребовали в Академию на общий конкурс, который проводился в лагере под Ленинградом в Красном Селе. Как уж там сравнивались эти баллы – полученные в разных комиссиях – никто не понимал. У меня в результате общий балл оказался выше проходного в Красном Селе.

В конце июня «баллы» отправились в Ленинград, а я обратно под Караганду. К концу августа я уже выбросил из головы всю эту историю с поступлением. Не вышло – так не вышло, надо жить дальше. И вдруг, числа 23–24-го августа, получаю сообщение, что я зачислен слушателем в Академию и к 28 августа, до начала занятий, должен быть в Ленинграде. В такой срок организовать перевозку семьи невозможно. Времени оставалось только на то, чтобы сдать должность начальника автослужбы, самому сесть в поезд и уехать. Елена осталась в Сарани – отправлять контейнер с вещами и завершать все остальные дела, связанные с переездом.