Детские годы: до войны

Я родилась в ночь на 6 августа 1929 года. На восьмой день после родов маму выписали из роддома. Здание роддома стояло у железнодорожной ветки, напротив вокзала. И вот сразу после выписки из роддома мама села в поезд и привезла меня в Харьков. Конечно, это была ошибка – и ехать рожать в Феодосию, и везти на поезде только что родившегося ребенка. Казалось бы, отважный поступок, но я называю это «храбростью от незнания».

Татьяна Владимировна рассказывала, что почти сразу после того, как ее привезли в Харьков, она заболела менингитом, о чем узнала гораздо позже, уже в 65-летнем возрасте, от одной из своих двоюродных сестер, дочерей Ольги Сергеевны Дерегус. Объясняет она это теми совсем не подходящими для младенца условиями, в которых оказалась (сразу после роддома поезд, потом тоже очень стесненные обстоятельства жизни в Харькове). Теперь уже не узнать, был ли это действительно менингит – тяжелейшее заболевание, которое и сейчас без надлежащего лечения (обязательно в стационаре) может привести к летальному исходу. «Эту опасную, тяжелую болезнь я перенесла благодаря хорошей генетике и крепкому здоровью моей мамы. Я выжила, с тем, чтобы преодолеть все, что мне предстояло в будущем, чтобы окрепнуть, быть терпеливой, без страхов и каприз, выносливой, послушной, преданной интересам семьи и маме, жизнь которой была долгие годы построена на жестоком выживании».

"Коммунальную квартиру, в которой началась мамина семейная жизнь и мое детство (на ул. Лермонтовской, дом 21, квартира № 5), я хорошо помню: горячей воды не было, а холодную тоже периодически отключали, газа не было, готовили на большущей плите; из комнаты в кухню, большую, но очень грязную и неудобную, вел длиннющий извилистый коридор; в кухне был черный ход. Туалет тоже грязный, с дыркой в унитазе, на унитаз не присесть, и все запахи шли в жилые комнаты… В квартире жили пять семей. Наша комната была самая большая, метров двадцать, и с балконом.

Мама мне иногда говорила: «Таточка, принеси сковородку (или еще что-нибудь) из кухни». Позже она рассказывала, что там были мыши, а она их страшно боялась. А я еще, видно, не доросла до того, чтоб бояться мышей. Я и теперь их не боюсь.

Когда мне было года три, папу послали в командировку в Камыш-Бурун, на монтаж электрооборудования, и мы поехали с ним, потому что командировка была на несколько месяцев. Там мы жили в бараке, условия тоже ужасные, а потом родители сняли комнату у какой-то состоятельной семьи в Керчи. В Камыш-Буруне я однажды прибежала от какого-то сарая с дохлой мышкой в руке и стала показывать ее маме. Мама рассказывала об этом, когда я была уже взрослая, на одном застолье: «Какой ужас, что я приучила ребенка к мышам»…

На Лермонтовской мы сначала жили вместе с моей бабушкой, Антониной Ивановной. В комнате был отгорожен буфетом «бабушкин уголок»: там стоял ломберный столик, небольшой комод. А большую часть комнаты занимали кровать, маленький обеденный стол, письменный стол и детская кроватка (сначала она была моя, а потом Сережина). Затем бабушка переехала к своей дочери Ольге, сестре моего папы, а к нам приходила в гости, иногда оставалась ночевать.

Я любила бабушку, она мне очень нравилась, но мы практически не общались, я не помню, чтобы мы когда-нибудь с ней по-настоящему разговаривали. Мама ведь совсем не вписывалась в семью отца и старалась «отгородить» меня от всех Лоренсов. Моя мама и Лоренсы – это были люди из разных миров, они даже не пытались найти общий язык. Просто не воспринимали друг друга. Я не могу сказать, что мама не любила бабушку – скорее, она побаивалась ее, как боятся чего-то, что не могут понять, может быть робела перед ней. Но внешне это проявлялось, в силу маминого темперамента, отнюдь не в робости…

У бабушки я тайком таскала конфеты, сахарные подушечки; как я теперь понимаю, она специально их оставляла для меня. Она очень любила пить чай с этими подушечками. Вообще бабушка была очень скромной и непритязательной. И обладала талантом общения с детьми, дети ее обожали. Причем это было воспитание почти без слов, какое-то энергетическое движение… Она воспитывала любовью, своей цельностью, внутренней чистотой…

«Насколько помню себя, болела я только один раз, скарлатиной… Меня часто хвалили за то, что была послушной, доброй, нетребовательной, была помощницей в доме; безропотно отстаивала в очередях за продуктами, с готовностью выполняла поручения. Была удобным ребенком, но не любимым. Бытовые условия жизни и материальное положение семьи были очень тяжелыми. Папа много работал, но зарабатывал мало, а мама стала подрабатывать шитьем (шила за 3—5 рублей платья, кофточки, юбки своим друзьям, в основном евреям). Мама очень хорошо меня одевала (все шила сама из разных «вторичных» материалов).

В 1937 году я пошла в школу, в первый класс. Помню первую свою учительницу – Екатерину Львовну. В школе меня никогда не ругали, родителей в школу никогда не вызывали. Училась я легко и просто, как бы «на ходу», но успеваемость была средней. Дома у меня не было своего места, так как стульчик и столик стали мне малы, и я устраивалась за общим письменным столом».

Думаю, это отсутствие места в детстве развило во мне «чувство гнезда» – я его потом везде создавала, и дома, и на работе.

Иногда меня водили в гости к моим двоюродным сестрам, Тане и Наташе Дерегус, они с родителями жили в Слесарном переулке, там были мастерские художников. В квартире у Дерегусов было очень интересно, много картин, много красивых вещей – столиков, стульчиков, шкатулок и пр. – с палехской и хохломской росписью. По соседству жила семья знаменитого (в будущем) украинского скульптора Михаила Лысенко. Оба Михаила дружили со времени учебы в Художественном институте.

У Дерегусов ко мне очень хорошо относились. Михаил Гордеевич давал нам краски, чтобы мы рисовали, и именно он первым заметил у меня способности: абсолютный музыкальный слух и склонность к лепке из пластилина и рисованию, и сказал папе, что мне («Татке») нужно обязательно заниматься музыкой, что меня надо учить рисовать, лепить…

Мне купили пластилин, и я с удовольствием лепила. Однажды я взяла футляр от духов «Красная Москва», перегородила его на ячейки и в каждую ячейку положила какой-нибудь вылепленный из пластилина инструмент: молоточек, плоскогубцы, линейку – получился набор инструментов. И подарила его папиному другу юности Мише Лифшицу, когда он как-то пришел к нам в гости. Через много лет, уже после войны, мы с ним однажды встретились, и он сказал, что очень долго хранил ту коробочку, но потом она куда-то задевалась.

А в 1939 году (мне было 10 лет) папа узнал, что через УФТИ, где он работал главным электриком, можно учить меня музыке в Доме научных работников. Это был шикарный особняк на ул. Совнаркомовской, и однажды папа привел меня туда, к учительнице музыки по фамилии Миллер, маленькой такой немке. Я впервые в жизни увидела пианино, до этого только на картинках видела. Потом я ходила на занятия сама. «Педагог Миллер всегда терпеливо относилась к тому, что я не готовила домашние задания, и просила передать родителям о необходимости купить пианино, так как у меня будут тогда хорошие успехи».

Но купить пианино возможности у нас не было. И мама договорилась с одной семьей, что я буду ходить к ним заниматься на фортепьяно. Это была семья моей одноклассницы Вики, а ее матери, Фаине Ивановне (Израилевне) мама что-то шила. Отец Вики был врачом-венерологом. Сама Вика очень хорошо училась, после школы закончила медицинский институт и впоследствии, будучи уже профессором, доктором медицинских наук, эмигрировала в США.

Это была очень интеллигентная семья и весьма состоятельная, у них была прекрасная трехкомнатная квартира. Сходила я туда раза два, потом не захотела – чувствовала, что это как-то неприлично… Музыкой еще некоторое время продолжала заниматься, посещала уроки, но вне занятий упражняться было негде.

[Очевидно, подспудное желание заниматься музыкой и иметь в доме фортепьяно у Татьяны Владимировны не исчезало никогда: если была возможность, она, где бы ни жила, покупала пианино. Четвертое по счету фортепьяно стояло в последней ее квартире на Стародеревенской улице в Санкт-Петербурге.]

«Папа разрешал мне смотреть, когда он что-то мастерил, и первый заметил мой интерес к его «железкам и винтикам». Сам сделал мне электрическую железную дорогу и объяснял, какой инструмент для чего нужен. Я очень любила папу и его маму, мою бабушку – больше всех на свете, но жизнь, судьба не дала мне возможности хотя бы иногда общаться с ними. У моей мамы не сложились добрые отношения с папиными родными».

Я ходила в школу, но не помню себя сидящей за уроками ни тогда, ни позже, после войны. Зато хорошо помню себя постоянно стоящей в очередях, я все время была занята по хозяйству, из-за этого даже в школу иногда не ходила, из-за этого и подруг у меня, собственно, не было.

27 апреля 1940 года родился мой братик Сережа, и я сразу стала маленькой мамой…